Главная | Новости | Для авторов | Редакционная коллегия | Архив номеров | Отклики | Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 13, № 1 (40). Январь–март 2015
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
Рукописи не горят

Сергей Лузянин

СИНЬЦЗЯН. АЛТАЙСКАЯ ШКОЛА СНОВА ЛИДИРУЕТ

В.А. Моисеев. Россия и Китай в Центральной Азии (Вторая половина XIX в. – 1917 г.). Барнаул: Аз Бука, 2003. 346 с.

         Рецензируемая книга посвящена сложной и многоплановой проблеме – российско-китайскому взаимодействию в Центральной Азии во второй половине XIX – первой четверти ХХ века. В российской историографии имеется ряд работ известных специалистов (академик В.С. Мясников, д.и.н. Б.П. Гуревич, д.пол.н. А.Д. Воскресенский и другие1), посвященных отдельным сюжетам истории российско-китайских отношений в этом регионе. Предлагаемое читателю исследование – одно из первых, в котором проблемы отношений двух великих держав в Центральной Азии на данном историческом этапе проанализированы сталь глубоко и масштабно.
         Другое ценное свойство работы – использование автором огромного количества малоизвестных, порой уникальных, документов из центральных российских архивов. В.А. Моисеев предложил для осмысления массу неизвестных исторических фактов и явлений и их интерпретаций российской и китайской дипломатией и военными. При этом он освещает «деликатные страницы» истории, связанные с мусульманскими национально-освободительными движениями в Синьцзяне и политическими комбинациями, выстраиваемыми Петербургом и Пекином вокруг них.
         Мусульманский фактор придает книге особую значимость. Проблема уйгуро-синьцзянского сепаратизма остается одной из центральных для нынешнего руководства КПК. Исторический опыт, однако, свидетельствует, что «уйгурская карта» может быть разыграна любой внешней силой, заинтересованной в подрыве стабильности западных районов Китая. Нынешнее китайское руководство воспринимает борьбу с терроризмом и экстремизмом прежде всего сквозь призму своего интереса, а именно: уничтожение уйгурской политической оппозиции в самом Китае и в сопредельных центральноазиатских странах – Казахстане и Киргизии. Цели Шанхайской организации сотрудничества (ШОС) – борьба с терроризмом, экстремизмом и сепаратизмом – подразумевают также и решение Пекином «раз и навсегда» синьцзян-уйгурского вопроса. Поэтому материал, изложенный в монографии В.А. Моисеева, по существу является исследованием исторической базы сегодняшнего «расклада сил» в регионе, помогающим более эффективно осмыслить современные реалии российско-китайского взаимодействия в Центральной Азии.
         В.А. Моисеев, несмотря на нынешнюю «географическую принадлежность» к алтайской школе российских востоковедов, отчасти представляет и московскую (школа профессора Б.П. Гуревича), и казахстанскую ориенталистику. Сегодня можно с уверенностью сказать: он сумел создать на Алтае собственную школу востоковедения, вобравшую лучшие традиции и опыт предшественников.
         Принципиально важно, что в книге документально, шаг за шагом показана логика развития российско-китайских отношений в регионе, выявлен весь комплекс сопутствующих международных явлений и исторических факторов. Закономерен вопрос: насколько отношения России и Китая в Центральной Азии были автономны, и в какой степени они зависели от российско-китайских отношений на Дальнем Востоке?
         Отвечая, автор условно выстроил следующую периодизацию российско-китайских отношений в Центральной Азии: 1) 1851 – 1864; 2) 1865 – 1870; 3) 1871 – 1882; 4)1882 – 1895; 5) конец 1890-х – 1917.
         Можно согласиться с тем, что, действительно, каждая из выделенных фаз имела свою событийную специфику. Хотя некоторой корректировке на наш взгляд, может быть, подвергнуто определение автором пятого (заключительного) этапа как периода «перехода России к империалистической политике в Китае» (с. 314). Похоже, здесь подспудно фигурирует «классовый» методологический компонент, связанный с определением В.И. Лениным сущности «империалистической внешней политики» царской России. В данном случае нам бы не хотелось вдаваться в детали дискуссии о сущности этой политики, но попутно заметим, что российская политика и в Китае, и в Центральной Азии в начале ХХ в. по сути (по механизму реализации, целям и задачам, по стратегии и тактике) особо не отличалась от предшествовавшего периода. В каком-то смысле она была такой же «империалистической» и в 70-е – 80-е годы XIX века.
         Автор отмечает, что в 1851–1864 годы, когда были подписаны Кульджинский российско-китайский торговый договор (1851) и Чугучакский протокол (1864), зафиксировавший сформировавшуюся линию российско-китайской границы, общая стратегия отношений двух империй развивалась по понятным Петербургу и Пекину законам. «Правила игры» были навязаны Китаю еще раньше, после его насильственного открытия Западом и первых неудачных для него «опиумных войн». Пекин терял силы и авторитет внутри страны и в глазах ближайших соседей, всегда воспринимавших Поднебесную как своего сюзерена и господина. Одновременно Китай вынужден был идти на компромиссы и подписывать невыгодные для него и выгодные Западу договоры и соглашения (Нанкинский 1842 г. и др.).
         Россия, в отличие от стран Запада, никогда не воевала с цинским Китаем, ее отношения с ним внешне были более миролюбивыми. Однако она также использовала ситуацию и в 1860 г. подписала с Китаем Пекинский договор, восстановивший российско-китайскую границу на большей ее части. Однако противоборство двух империй в сопредельных «зонах», включая Центральную Азию и Монголию2, скрытое соперничество даже усиливались. Российская политика в Центральной Азии была частью общей восточной стратегии Петербурга по укреплению своих позиций и пограничному размежеванию с Китаем в спорных и не до конца определенных участках.
         Специфика следующего этапа российско-китайских отношений, определяемого автором периодом 1865–1870 годов, была связана с нарастанием антикитайского движения в мусульманских районах Западного Китая в конце 1864 года. Позднее, в 1866 году, восстание привело к свержению власти маньчжурской династии Цин в Джунгарии и Восточном Туркестане. В связи с этим автор приводит интересные документы, иллюстрирующие позицию России по поводу возможности введения русских войск на территорию Китая. Так, министр иностранных дел России Горчаков в письме от 30 марта 1865 г. писал военному министру Милютину: «Занятие даже ближайших к нам китайских местностей... вовлекло бы нас в затруднительное вмешательство во внутренние дела соседнего государства» (с. 80). Таким образом, царское правительство в тот период ушло от соблазна использовать затруднения соседа и предпочло позицию невмешательства. В то же время, отмечает автор, Россия и не могла поддержать восставших мусульман Синьцзяна, так как это могло бы привести к восстанию подвластных самой России мусульманских народностей и создать угрозу ее господству в этой части Азии.
         Нерешительность в действиях Петербурга была преодолена в 1871–1882 годах, когда на фоне новых восстаний в Синьцзяне и других мусульманских частях Китая, российское правительство приняло решение о вводе русских войск в Кульджу и оккупации Илийского края, являвшегося частью китайского Синьцзяна.
         Данный период – наиболее деликатный в истории русско-китайских отношений в Центральной Азии. После ввода русских войск Илийский край был временно включен в состав Туркестанского генерал-губернаторства и подчинен военному губернатору Семиреченской области Г.А. Колпаковскому. Автор отмечает, что российские власти, сознавая временный, вынужденный характер владения краем, уделяли внимание развитию его экономики и благосостояния населения: строили дороги, мосты, открывали фельдшерские пункты, первые светские школы, заботились о развитии торговли (с. 130).
         Российская стратегия, как отмечает автор, заключалась в том, чтобы, во-первых, облегчить Пекину подавление мусульманских восстаний в других частях Синьцзяна, и во-вторых, доказать ему, что оккупация Илийского края является не посягательством на территориальную целостность Китая, а скорее результатом отсутствия у китайского правительства возможностей контролировать этот край. В этой связи, на наш взгляд, важной является глава 8, в которой излагаются все основные перипетии русско-китайских переговоров о возвращении Кульджи Китаю, завершившихся подписанием в 1879 г. Ливадийского договора и возращением Илийского края Китаю согласно статьям подписанного в 1881 г. Петербургского договора.
         В книге, в рамках исследования Илийского кризиса, связанного с временной оккупацией Россией части Синьцзяна, анализируются любопытные и малоизвестные сюжеты. Так, в период подготовки Петербургского договора в Китае среди определенных группировок возобладала точка зрения о необходимости разрыва с царским правительством и войны с Россией. Более того, автор нашел документальные свидетельства о подготовке китайским правительством такой войны. В январе 1881 г. власти Синьцзяна усилили фортификационные работы, началось изгнание российских купцов из некоторых городов Восточного Туркестана и скрытное перевооружение и мобилизация китайских войск.
         В этих условиях среди высших российских чиновников рассматривалась идея восстановления в Синьцзяне мусульманской государственности – дунганского государства с центрами в Урумчи и Минасе и уйгуро-узбекского – в Кашгарии. По замыслу российских политиков, создание буферных мусульманских государств между Россией и Китаем в Синьцзяне помогло бы обезопасить российские границы на центральноазиатских рубежах в случае войны с Китаем. Более того, по данным автора, российские власти даже наметили кандидатуры правителей предполагаемых государств. Для дунганского – вождя повстанческого антикитайского движения Бай Яньху, а во главе Кашгарии – Бек Кули-бека, которого характеризовали как человека, преданного «российским интересам» (с. 195).
         После подписания Петербургского договора начался трудный процесс передачи Китаю Илийского края, осложняемый параллельно идущим размежеванием и демаркацией российско-китайской границы в Центральной Азии. Окончательное разграничение на Памире, несмотря на активное противодействие дипломатии Великобритании, было осуществлено в 1894 г. путем обмена нотами между правительствами России и Китая. Тогда стороны в конце концов согласились на признание района Сарыкола рубежом двух империй, что, как подчеркивает автор, отвечало принципам, заложенным в основу Пекинского и Петербургского договоров о проведении границы по крупным естественным рубежам (с. 226). Таким образом, к началу ХХ в. завершился сложный и длительный процесс территориального размежевания между Россией и Китаем в Центральной Азии.
         В 90-е годы XIX в. происходила активизация торгово-экономических отношений России и Китая в Синьцзяне, который стал важным рынком сбыта и источником сырья для русской промышленности. Россия открыла в крае торговые фирмы, занималась скупкой и вывозом сырья, строительством мелких предприятий. Автор приходит к выводу о том, что в этот период российско-китайские отношения «входят в русло нормальных, межгосударственных отношений, большинство возникавших на границе спорных вопросов и взаимных претензий стороны решают путем переговоров, как на уровне правительств, так и на местном уровне» (с. 243).
         Начало ХХ в. принесло России и Китаю новые осложнения. В.А. Моисеев справедливо увязывает их со стремлением Пекина пересмотреть содержание Петербургского договора, в частности, попытками использования статьи 15, которая предусматривала возможность пересмотра договора через 10 лет или автоматического его продления на новый срок. Ни в 1891 году, ни в 1901-м ни одна из сторон не поднимала вопрос о пересмотре. Но в условиях ослабления России на Дальнем Востоке после войны с Японией китайское правительство стало добиваться ряда льгот и привилегий. Это – отмена беспошлинной торговли русских купцов в Синьцзяне и Монголии; отмена права экстерриториальности всех иностранцев, в том числе и русских в Китае; открытия китайских консульств в России; признание официальных прав Китая на Урянхайский край (Туву); отмена беспошлинной торговли в пятидесятиверстной полосе на русско-китайской границе.
         Российское правительство упредило китайцев, предъявив им встречное требование (ультиматум) о сохранении перечисленных льгот. Автор книги напоминает, что цинское правительство формально не отклонило ни один из пунктов ультиматума, но сочло нужным вести переговоры о пошлинах на русские товары в городах, где предполагалось открыть консульства России, и отказало русским купцам в праве на торговлю чаем в Синьцзяне (с. 258). Характерно, что эти российско-китайские трения происходили на фоне нарастающего в Поднебесной антицинского революционного движения, включая и Синьцзян. Отстранение от власти маньчжуров и приход к власти республиканцев, а затем и генерала Юань Шикая поставили российско-китайские отношения в иные политические условия. Петербург отказался от дальнейших переговоров о пересмотре Петербургского договора с правительством Юань Шикая и в одностороннем порядке продлил срок его действия до 1921 года. «Так, – констатирует В.А. Моисеев, – потерпела неудачу попытка Китая избавиться от некоторых невыгодных для него пунктов Петербургского договора 1881 года» (с. 263). В этой связи можно добавить, что Россия в тот исторический период не церемонилась с Пекином и использовала его временные трудности в своих политических и экономических целях.
         В.А. Моисеев затрагивает в своей работе целый ряд интереснейших монгольских сюжетов, разбирать которые не позволяют размеры рецензии. Ограничимся одним замечанием. Для специалистов по Монголии и Синьцзяну мог бы быть интересен сравнительный анализ истории Внешней Монголии и Синьцзяна за период с конца XIX до конца XX века. Как известно, Внешняя Монголия и Синьцзян, имея в ХIХ – начале ХХ в. сходные политические, экономические и статусные позиции (они входили в состав цинского Китая, имели статус национальных окраин, там и там имелся мощный националистический ресурс сепаратизма), к 1949 году, когда в Китае к власти пришла КПК, развивались в противоположных парадигмах. Парадоксально, но более миролюбивая, буддийская (ламаистская) Внешняя Монголия в силу ряда внутренних и внешних причин сумела выйти из-под опеки Китая, отстояв свой путь государственного развития, а более воинственный и взрывоопасный Синьцзян остался в системе китайского патронажа.
         Комментировать эту работу можно было бы еще долго, поэтому следует повторить: материал, который она содержит, столь интересен и богат, что мог бы послужить основой целой китаеведческой конференции. Несмотря на многие трудности, востоковедный поиск в России продолжается, принося столь впечатляющие результаты, как новая книга В.А. Моисеева.
Сергей Лузянин,
доктор исторических наук

Примечания

      1Тихонов Д.М. Характер народно-освободительных движений в Синьцзяне в XIX в. и первой половине ХХ в. // Советское востоковедение. М.; Л., 1949. Т. 5; Усманов К.А. Уйгурские источники о восстании в Цзиньцзяне (Синьцзяне) 1864 г. // Вопросы истории. 1947. № 2; Сушанло. Дунганское восстание XIX в. и роль в нем Бай Яньху. Фрунзе, 1959; Ходжаев А. Цинская империя, Джунгария и Восточный Туркестан (Колониальная политика цинского Китая во второй половине XIX в.). М., 1979 и др.
      2Более подробно см.: Бармин В.А. СССР и Синьцзян в 1918-1941 гг. Барнаул, 1999.

© Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2015